Суббота, 21.10.2017, 17:49
всякая чертовщина
Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас, Гость · RSS
Меню сайта
Форма входа
Категории раздела
разминка
из блокнота
статьи
сказки про чертей
стихи про чертей
чертыхалка
анекдоты с чертями
видео
черти на картинках
частушки про чертей
приснились черти(???)
разное
сценарии праздников
Поиск
случайно

В гостях у чёрта


Вл.Высоцкий-Про чёрта


допился до чёртиков


песенка чертей


Сказка про баню, про чертей и солдата Ваню


чёрт и ведьма


черти на трассе


Я видел сквозь рюмку не только чертей

...
чёртики
Вл.Высоцкий-Про чёрта
портной в аду
чёртики в глазах
Из м/ф месть кота Леопольда
гайдар и черти
разговор с чёртом(Глазков)
сказка про чертенят
Чертенята (Мира Алламова)
Чёртова пляска
Наш опрос
так ли страшен Чёрт
Всего ответов: 101
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0






 
Главная » 2011 » Март » 27 » У чёрта на куличках
12:03
У чёрта на куличках


У чёрта на куличках

Среди   фешенебельной публики в богатых шубах и меховых шапках, господ и дам, приехавших на вокзал в собственных санях, каретах и автомобилях, с  ливрейными лакеями, странно  было видеть этого   господина   в   высоких сапогах, в чем-то вроде поддевки на грубом черном овчинном меху, в черной барашковой шапке круглого фасона. Если принять во внимание, что поддевка была изрядно поношена и даже распорота под мышками, а сапоги истоптаны, особенно на левой ноге, которая, очевидно, была короче правой, вследствие чего он сильно прихрамывал, то решительно нельзя было понять, что нужно этому человеку на вокзале в час, когда ожидался норд-экспресс из Берлина. Кого он встречает? Уж не родственник же его едет в этом дорогом поезде, где имеется только первый класс? А еще меньше можно было принять его за лакея, встречающего своего господина. Лицо у него было смуглое, с черными усами и бородой, и весь вид был какой-то неряшливый и запущенный. Сильно прихрамывая, он быстро ковылял по платформе с одного конца ее до другого, и обратно, нетерпеливо двигал плечами, иногда останавлнвался и постукивал об пол ногами, видимо, желая согреть их.

Он озяб, и немудрено: было немногим больше десяти часов утра, стоял декабрь, 24-е число, и термометр показывал  что-то около 30 градусов по Реомюру.

Еще не было и пяти часов, когда он проснулся в своей холодной, сырой и неуютной квартире на Петербургской стороне, кряхтя и потягиваясь, поднялся с постели, зажег керосиновую лампу и начал одеваться. В этот день, накануне праздника, ему предстояло много работы, которую, чтобы не упустить ни одного благоприятного случая, надо было начать с утра. Поэтому он прямо из-под одеяла влез в свой обычный наряд, в котором рассчитывал провести весь день, и только тогда стал греть кофе на спирту в маленьком кофейничке.

В это время к нему в квартиру постучался рассыльный с телеграфа и подал ему телеграмму. В ней из Вержболова сообщалось: «Приеду 24 норд-экспрессом. Прошу встретить».

Прочитав телеграмму, он от злости заскрипел большими острыми зубами, а бумажку изорвал в клочки.
- Ха, носит его! Видно, там, в Европе, уж ни одного честного человека не осталось, так что им окончательно делать нечего. Тут работы по горло. Этакий-то день... Канун Рождества! А ты встречай его, да еще возись с ним, как дурень с писаной торбой. И скажите пожалуйста, - продолжал он ворчать, грея озябшие руки около нагревшегося уже кофейника, - на норд-экспрессе едет! Ты тащись с Петербургской на Варшавский вокзал за полтину на извозчичьей кляче и дрожи, как собака, выгнанная хозяином на мороз, а он норд-экепрессом  наслаждается. Хорошо, черт возьми, живется заграничным чертям, а вот русскому черту не сладко. Ох, как не сладко.

Из этого следует заключить, что господин, так неряшливо ковылявший по платформе Варшавского вокзала и ежившийся от холода в своей поношенной поддевке, был черт. Так это и было в действительности. Он был страшно зол на то, что ему помешали выполнять свои обязанности. Черт он был аккуратный и добросовестный, и, случись это в другое время, он ни слова не сказал бы, но в такой день, накануне праздника, когда у обитателей столицы бывают деньги и свободное время, - две вещи, при помощи которых мало-мальски искуссный черт может любую душу без всякого труда заграбастать в ад, -  это ему было просто обидно.

черт и чертенята

Долг гостеприимства, являющийся столь же существенным признаком хорошего тона у чертей, как и у людей,   конечно, обязывал его оказать приезжему всевозможную   любезность, встретить его и всячески облегчить ему первые шаги в незнакомом городе, но это не мешало ему в душе желать, чтобы гость и весь норд-экспресс где-нибудь свалился с рельсов и угодил  в  бездонную пропасть. Он, разумеется, не потерял время даром, а за эти несколько часов кое-что все-таки успел сделать. Еще тогда, за  утренним кофе, в своей квартире, он постучал каблуком об пол, и тотчас же из всех нор  выползло несметное число крыс, которые в действительности были не что иное, как молодые чертенята, находившиеся у него в услужении и составлявшие его канцелярию и свиту. Каждому из них он назначил работу на целый день, разослал их по пивным, трактирам и всевозможным притонам и определил, кто в каком виде и куда должен явиться.
-  Да смотрите у меня, чтобы хвосты были хорошенько спрятаны. Хвост у нашего брата - самая неопровержимая улика.

И молодые чертенята разбежались по городу и деятельно занялись своим ремеслом. Он же, подкрепив силы утренним кофе, вышел из дому и обошел с полсотни улиц, заглядывая в окна квартир, взбираясь на пятые этажи и спускаясь в подвалы, всюду подслушивая не только разговоры, но и мысли, и таким образом узнавая заранее намерения людей на целый день. И все вмещалось в его бездонной чертовской памяти: где готовились веселиться, где созывали гостей, а где благочестивые люди собирались идти в церковь и провести день в посте.  Все это он наматывал на ус, чтобы потом принять надлежащие меры. Затем сел в извозчичьи сани и поехал на Варшавский вокзал. Он приехал слишком рано, и пришлось ему минут двадцать шагать при трескучем морозе.

Но вот на платформе произошло движение. Появились люди в форменных пальто и  красных фуражках, публика придвинулась к краю платформы и смотрела вдоль рельсового пути, где невдалеке виден был локомотив с дымящейся трубой и катившийся вслед за ним поезд. Это и был норд-экспресс, который минуты через три плавно ввалился под  стеклянную крышу вокзала, замедлил ход и остановился.

Солидно выходили из вагонов знатные и богатые путешественники, носильщики несли за ними элегантные чемоданы, раздавались сдержанные приветствия. И хотя приезжий ничем по внешности не отличался от других, русский черт тотчас же узнал его.

Встретившись лицом к лицу, они были чрезвычайно удивлены друг другом. На приезжем была великолепная соболья шуба с драгоценнейшим бобровым воротником и такою же шапкой. Сам он был высокого роста, стройный, с начисто выбритым лицом, на котором только непомерно длинный крючковатый нос выдавал его адскую породу. Лакированные ботинки, одетые в кожаные калоши, были так искусно сделаны, что при ходьбе была почти незаметна его прирожденная хромота. И когда к этому элегантному европейцу подошел вплотную русский черт, в своей неказистой овчинной поддевке и стоптанных высоких сапогах, тот в первую минуту даже отступил от него.

- Да неужели это вы? Воскликнул он с изумлением и сделал при этом брезгливую гримасу. - Признаюсь, никак не ожидал встретить вас в столь непрезентабельном виде.

- Что поделаешь, -  сказал русский черт. - У нас тут старая система. Нас держат в черном теле. На нас, как видно, выколачивают экономию. А мы с вами в последний раз встречались, если не ошибаюсь, в 1628 году, во время юбилейного шабаша на Лысой горе!

- А, да, да, помню! - снисходительно заметил приезжий черт. - Тогда мы оба были молоды и ухаживади за одной и той же хорошенькой ведьмой...

- Надеюсь, - любезно предложил встречавший - вы остановитесь у меня, хотя, признаться, я не могу предложить вам соответствующую вашей внешности обстановку. Живу, как здесь принято выражаться, у черта на куличках, нанимаю три полутемных комнаты в деревянном домишке, с клопами и тараканами.

-  Что вы, коллега? Разве здесь нет гостиниц? Какая самая лучшая? Надеюсь, найдется приличный автомобиль?  Русскому черту только и оставалось поджать хвост, который  у него был тщательно спрятан и свернут калачиком под одеждой. Потом он увидел, как носильщики тащили из багажа четыре огромных сундука и водружали их на крышу автомобиля.

- Не понимаю, — сказал он: - зачем вы, приехав на несколько дней, привезли с собой такое множество вещей. Ведь вам, наверно, и десятая часть не понадобится.

- О, - возразил немецкий черт: - это ничего не значит. Но я люблю чувствовать себя всегда comme il faut и, куда бы ни ехал, вожу с собой гардероб. Здесь у меня все, начиная с фрака на случай представления министру и кончая маскарадным костюмом. Жизнь черта, как вы сами знаете, коллега, полна самых непредвиденных случайностей... Но объясните, пожалуйста, - прибавил он, когда они катили в автомобиле по улицам, - почему у вас такой странный костюм? Со мной ехал полный поезд джентльменов, и ни на одном из них я не видел такого кафтана и таких сапог. Разве здесь уже с утра начинается праздничный маскарад?

- Ничего подобного, - ответил русский черт. - Это та одежда, в которой мне приходится большей частью нести здесь свою чертовскую службу. Вы, коллега, привыкли к Европе и, очевидно, не имеете никакого понятия о стране, в которой протекают мои дни. Ведь мне приходится почти исключительно иметь дело с так называемым здесь „простым народом", который одевается в тряпье, так что моя овчинная поддевка ему кажется верхом роскоши.
- Разве здесь нет высших классов, аристократии, буржуазии? Неужели же и те джентльмены, которые ехали со мной в поезде, принадлежат к „простому народу"? О, в таком случае я должен сказать, что этому простому народу здесь очень недурно живется!

-  Ах, что вы, коллега! Есть, конечно, есть и аристократия, - и еще какая важная! - и буржуазия, - но там мне почти нечего делать. Там наше дело стоит крепко. Там давно уже не признают ни Бога, ни церкви, ни постов, а добродетель считается устарелой шуткой и признается отсталостью от века. Тогда как простой народ в этой стране еще благочестив, и в нем удивительно прочно сидят вера и привязанность к разным старым благочестивым обычаям, в которых для нас с вами, коллега, нет ничего приятного. Впрочем, все это я вам покажу, и вы будете иметь тысячу случаев во всем этом убедиться лично. А вот и гостиница. Но я должен предупредить вас, коллега, что меня впустят сюда разве в качестве вашего лакея.

И действительно, на петербургского черта в гостинице посмотрели более чем подозрительно и при обыкновенных обстоятельствах, пожалуй, не впустили бы его. Но приезжий, с четырьмя огромными сундуками, в великолепной шубе и драгоценнной шапке, произвел такое сильное впечатление, что к поддевке и высоким сапогам отнеслись снисходительно.

Берлинский черт занял самый дорогой номер, какой только нашелся в гостинице. У него в распоряжении были спальня, салон, ванная и еще что-то вроде приемной. А когда служащий предложил ему листок для отметки, он написал на нем размашистым и уверенным почерком: „Граф Тужур-э-Парту". Затем вынул из чемодана бумагу, передал служащему и сказал: - Вот мой паспорт.

- Слушаю-с, ваше сиятельство, - почтительно ответил лакей, успевший заглянуть в листок, и, низко поклонившись, вышел.

- Не беспокойтесь, коллега, - сказал приезжий, видя на лице петербургского черта выражение беспокойства, - мой паспорт в нолнейшем порядке.

ІI.

Петербургский черт, однако, долго не мог оставаться в гостинице. Он страшно торопился по своим делам и должен был отказаться от приглашения со стороны приезжего вместе с ним позавтракать. Он только не мог отказать себе в удовольствии посмотреть на то, как приезжий вынимал из сундуков и развешивал в шкафах свой гардероб. Чего только тут не было! И какие изумительные фасоны, какое тонкое белье, и как всего много! Туалетные принадлежности занимали половину большого сундука. Там были щеточки, тончайшей конструкции инструменты для ухода за ногтями, духи, эликсиры, мази.

-  Да, знаете, коллега, люблю пожить, - говорил приезжий, - и чтобы все было первый сорт! Вот приезжайте-ка ко мне в гости! Вы увидите, как я живу. У графа Тужур-э-Парту настоящий графский шик... Мои слуги одеты так, что вы их примете за джентльменов.

- Виноват, - перебил его бедный петербургский черт, -  откуда же у вас берутся на это средства?

- Как откуда? Мне отпускают из адской кассы по миллиону марок в год. Ну, да я еще играю на бирже и уж, конечно, счастливо. Да там иначе нельзя. Ведь вы тут возитесь с простым народом, ну, понятно, вам и какого-нибудь десятка тысяч достаточно. А там простой народ давно уже весь наш. За нас работали разные марксисты, мальтузианцы и тому подобная  ученая братия. И тамошние рабочие давно уже не признают ни Бога, ни черта, попов ненавидят и вместо церкви посещают биргалку,  шантан  и кинематограф.   А в высшем    сословии, среди чванных и надутых тамошних аристократов, господствует  еще благочестие,  правда - лицемерное,   но все-таки, знаете, они постоянно возятся с попами да с моралью, так уж нашему брату надо быть начеку, чтобы не прозевать. Вот и приходится мне держать высокий    аристократический  тон, вращаться в лучшем обществе, принимать у себя... Я на   одну   благотворительность трачу до двухсот тысяч  марок в год - ведь я состою председателем многих благотворительных обществ. А что стоят мои лошади, автомобили, яхта! Э, да знаете, всего не перечислишь. Ну, конечно, мы не оставляем без наблюдения и рабочие кварталы, и средний класс. Но там действуют мои помощники, которые довольствуются более скромной долей, вот вроде вас.

у черта на куличках

- Но скажите, почтенный колдега, как вы решились покинуть ваш пост в такое время, когда у чертей бывает самая горячая работа - рождественские праздники?

- Что? Праздники?.. Вы, коллега, здесь, в этой варварской стране, как вижу, совсем одичали. Но вы забыли, что мы, как весь цивилизованный мир, живем по новому стилю, и у нас праздник прошел уже две недели тому назад. Не говорю уже о том, что ничего такого особенного там и не бывает. Э, нам давно уже удалось искоренить всякое проявление христианского благочестия. Там в праздники отдыхают, вотъ и все. Больше спят, лучше едят, посещают театры, ходят в кафе. Притом ведь это событие, которое теперь празднуется, было тысячу девятьсот тринадцать лет тому назад, а у людей слишком коротенькая память, чтобы помнить так долго.

- А здесь, представьте себе, помнят, и еще как!

-  Да, да, я слышал. Вот и приехал посмотреть. Ведь и черту иногда хочется чего-нибудь новенького, пестрого, красочного, какого-нибудь этакого размаха. Надоела, черт возьми, тамошняя преснота. Все так чинно, аккуратно, все живут по мерке, и все по одной и той же...

Условились,  что приезжий явится на квартиру к петербургскому черту, когда немного отдохнет с дороги.

- Но предупреждаю вас, - сказал петербургский, - что если вы поедете на автомобиле или в шикарных санях, да еще в вашей этой драгоценной шубе, то вас обязательно ограбят хулиганы.

- Как? У вас еще грабят? В столице? Имеются хулиганы? Ах, какой же вы счастливый, коллега! А у нас все это давно вывелось. Поверите ли, вы можете среди улицы положить бумажник с деньгами, и, сколько бы вы ни старались, как бы ни нашептывали, никто даже не нагнется, чтобы поднять. Эти примитивные грехи,  с которыми так легко возиться, давно уже там  исчезли. И приходится иметь дело с   кое-чем    более сложным.

Петербургский черт уехал, но не домой, а пустился    в   тысячу  мест, расположенных в разных концах города. Всюду ему нужно   было   присмотреть за работой неопытных  еще чертенят, а в  более серьезных случаях вмешаться в дело и самому.

Он приехал на свою квартиру к двум часам, наскоро привел в ней все в порядок, подложил в камин дров, поджег их и присел к огню, чтобы погреть свои иззябшие члены.

Само    собой   разумеется,   что,   будучи один,   он   не   стеснялся, снял с себя сильно мешавшие ему человеческие одежды и превратился в настоящего черта, тело которого  было  покрыто густой   жесткой  шерстью, на ногах были копыта, а позади, в установленном    природой месте, свободно болтался длинный хвост.

Сидя перед камельком, он смотрел на подымавшиеся кверху красные огненные язычки, которые слабо напоминали ему адское пламя, и сердце его тоскливо ныло. Ах, как соскучился он по этому пламени, по настоящему, ни с чем несравнимому жару пекла, по удушливому дыму, по свисту, вою и гаму многочисленных чертей и чертенят. Ведь подумать, сколько лет уже он не заглядывает в ад, а все болтается по земле, которая ему ненавистна, и возится с людьми, самыми скучными существами  в мире... Он изучил их до последней мелочи, до тончайшего нерва, знает малейшие проявления их воли. Ему достаточно взгдянуть человеку в глаза, чтобы постигнуть его характер, узнать всю его жизнь, как прошлую, так и будущую. Орудовать с ними, совращать их, наталкивать их на зло для него уже не представляет никакой трудности, никакой задачи,  он делает это, закрыв глаза, и потому эта работа его уже не занимает. Устарела человеческая порода и приелась ему. Хотелось бы ему чего-нибудь новенького, - хоть бы племя какое-нибудь новое открылось! Но на это надежды нет: открыты уже все племена, исследованы все самые укромные, самые затаенные уголки земли, и не предвидится на ней болыше ничего нового.

И давно уже подумывал он о том, чтобы попроситься на покой, забраться в тартарары и там наслаждаться теплом и густым, едким серным дымом. И уже просился не раз, да ему все отказывают. Очень уж он зарекомендовал себя с хорошей стороны: прекрасный работник, опытный, искусный. За ним числились такие изумительные совращения, которым в свое время рукоплескал весь ад. Там еще и до сих пор не забыли о том,  как он, лет этак полтораста тому назад, уговорил целый католический монастырь снять рясы и жениться. Это был бесовский рекорд, который и доныне ничем еще не побитъ.

В Петербург потому его и назначили, что этот город - столица самой благочестивой страны на всем земном шаре. И он за несколько десятков лет, не составлявших даже и полного столетия,  достиг здесь поразительных результатов. Так называемое „древнее благочестие" почти совершенно исчезло не только в столице, но и во всей стране, и все это исключительно благодаря его работе. А затем, подготовив таким образом почву, он начал сеять неведомые в этом краю пороки, и ему удалось взрастить такие чудовища, что черти всех других стран и рангов завидуют ему.

Вот и выходит, что он своим же усердием сам себе навредил. Благодаря этим успехам его не отпускают на покой, и  долго еще, должно быть, ему придется маяться вдали от родных и милых его чертовскому сердцу огромных котлов с кипящей смолой, гигантских,  раскаленных плит и бездонных огненных печей ада. Но что поделаешь, когда он - добросовестный черт и не умеет служить за страх, а только за совесть.

у черта на куличках

А в то время, когда он таким образом размышлял, немецкий черт ехал к нему. И можно сказать, что это было самое несчастное существо во всем Петербурге. Последовав совету петербургского коллеги, он вместо шубы надел пальто, чуть-чуть подбитое жиденьким слоем ваты, а голову прикрыл котелком, а вместо  автомобиля или кареты взял самого замухрыжного извозчика, битая кляча которого хромала на все четыре ноги. Ветер дул изо всей силы, раздувая и без того свирепый мороз. С мостовой поднимались целые  кучи снега, смешанного с песком, и летели прямо ему в лицо. Он засунул руки в глубину рукавов пальто, поднял жиденький бархатный воротник и согнулся в три погибели, а ноги его в лакированных штиблетах и кожаных калошах насквозь пронизывали ледяные иглы холода, и он неистово стучал ими, рискуя вывалить дно саней. А петербургское солнце, появившееся где-то на самом западе, смотрело на него подслеповатыми красноватыми глазами, точно смеялось над ним. Оно словно было выковано из стали, - лучи его не только не грели, а, казалось, еще прибавляли холода.

-  Уф, - взвизгнул он, войдя в квартиру петербургского черта, - что это за дикий край! Не понимаю, что за удовольствие жить здесь? И как вы только можете, коллега, как вас на это хватает?

И он принялся прыгатъ по комнате, чтобы согреть ноги, и  при этом выкидывал такие невероятные коленца, каких, наверно, не сумел бы сделать ни один балетный танцовщик.

- А вы разденьтесь-ка, коллега, да присядьте к огню, можете даже влезть в самый камин и расположиться на горящих угольях. Это до некоторой степени напомнит вам блаженство адского жития.

И приезжий черт разделся и тогда стал совершенно таким же чертом в шерсти, с копытами и с хвостом, как и петербургский. Он влез в камин и, свернувшись калачиком, улегся на горящих угольях, с неизъяснимым наслаждением повертываясь с одного бока на другой, нежась то на спине, то на брюхе, а длинный хвост его блаженно свертывался спиралью.

- Клянусь великим повелителем Сатаной, - говорил он, весь расплываясь в счастливой улыбке: - на свете нет ничего лучше огня. Скажите, коллега, неужели в этой холодной стране не бывает грандиозных пожаров? Я до страсти люблю пожары. Все-таки это в известной степени напоминает нашу прекрасную родину.

- О, этого удовольствия вы можете получить сколько угодно, - ответил хозяин. - И знаете, вы даете мне хорошую мысль, это можно устроить сегодня ночью. Стоит только внушить какому-нибудь жадному торговцу мысль поджечь свою лавчонку, а потом раздуть огонь - и загорится весь торговый ряд... Половина города будет пьяна, пожарные тоже будут пьяны, соберется тысячная пьяная толпа, и начнутся такие безобразия, что мы с вами пальчики оближем...

-  Вот и прекрасно. Ну, я-таки недурно поджарился, - сказал приезжий, выскакивая из камина.  -  Однако, какое же у вас отвратительное жилище, коллега! Я, положим, понимаю, что вас, как истинного черта, влечет ко всякой мерзости и грязи. Я и сам, знаете, чувствую невыразимое удовольствие от этого запашка дохлой крысы, который распространяется из подполья...

- А, да! Там  живут мои подчиненные чертенята. И по причине тесноты, для удобства, они обыкновенно оборачиваются крысами. Но вы ошиблись: дохлой там нет ни одной, а просто, что называется, пахнет  крысами...

- Очень может быть, я отвык от всех этих вульгарных запахов. Так я и говорю: самого тянет к мерзости и грязи, но в наше время, знаете, и черти должны следить за успехами культуры и жить сообразно требованиям времени. Надо-таки сознаться, что наш ад порядочно поотстал. Чтобы иметь успех среди людей, надобно идти наряду с веком. Я, например, давно уже обдумываю доклад, с которым хочу войти к его сатанинской мрачности Вельзевулу, что пора, наконец, чертям отрубить хвосты. Помилуйте, ведь этот хвост прямо выдает нас с головой. С ним никуда не спрячешься. А под одеждой он страшно мешает. Совершенно излишнее украшение.

- Что вы говорите, коллега! - воскликнул петербургский черт и от волнения даже подскочил на месте. - Черту отрубить хвост? Да никогда. Я первый подам голос против подобного пагубного нововведения. Черт без хвоста! Да что же это за жалкая фигура! Это все равно, что корабль без кормы, лампа без фитиля, птица без крыльев, или светская красавица без носа... Вы хотите лишить нашу породу лучшего украшения!? Да вы знаете, когда я после дьявольской   работы остаюсь, наконец, один, мое лучшее развлечение   состоит   в том, что я играюсь   собственным хвостом. Это такое  наслаждение, с которым ничто не сравнится. Нет, коллега, что там ни говорите, а эта ваша европейская   цивилизация только портит   нашего брата. И единственная   страна, где еще сохранился настоящий черт,    это все-таки Россия. Спросите вы любого здешнего обывателя, что такое черт? И он, не задумываясь, нарисует вам  классического  черта: он скажет, что черт - хромой, весь в шерсти,  с рогами, с копытами и с хвостом, непременно с хвостом; а в вашей Европе этот знаменитый Гёте сочинил своего Мефистофеля, какого в аду никогда и не бывало. Доктринер какой-то ходит и изрекает разные философские истины. Одним словом, черт, кончивший курс в Гейдельбергском университете со степенью бакалавра. Самый жалкий черт, какого только можно себе представить. И с тех пор там иначе никто его и не представляет. А между тем... Эх, то ли дело - в старые времена, когда не было еще этой вашей цивилизации. Помните, любезный коллега, веселые вечеринки на Лысой горе?.. Ага, небось, и у вас глаза загорелись, несмотря на всю вашу цивилизацию... Ну, однако, мы с вами заболтались. Давайте-ка оденемся и двинемся в путь. Я, знаете, из-за вас порядочно-таки запустил работу. Боюсь, как бы винные погреба и казенные водочные лавки не предъявили ко мне претензий, если у них окажется слишком много нераспроданного товара. Вот вам, коллега, одежда. Уж не взыщите: я облекусь в свою поддевку, а вы нарядитесь в костюм пропойцы. Это очень мало походит на ваши модные смокинги и жакеты, наполняющие ваши четыре сундука, но в них здесь ни в одно порядочное место нельзя показаться. И вот еще ваша бритая физиономия... Ну, ничего, вас будут принимать за старого пропойцу-актера из какого-нибудь упраздненного масленичного балагана.

Приезжий черт взглянул на грязные рубища, предложенные ему хозяином, и сильно покрутил носом. Однако же, пришлось подчиниться.

Еще было светло на улице, когда из деревянного невзрачного дома вышли две фигуры: одна - в потасканной овчинной поддевке, другая - в каком-то невероятно рваном балахоне, похожем на огромный широкий мешок. Оба сильно прихрамывали, что могло бы показаться странным и обратить на них внимание прохожих, если бы сами прохожие держались сколько-нибудь ровно, а не писали „кренделя" во всю ширину улицы.

Население отдаленных кварталов столицы уже давно открыло праздник, хотя по календарю он начинался только завтра.

III.

Мелкая работа, которую показал петербургский черт своему гостю, отняла у них, однако, немало времени. А главное, что пришлось им носиться но городу с быстротой электрической искры, что, если принять во внимание свирепую снежную метель, не представляло большого удовольствия. Петербургский черт торопился ужасно. Заглянув в казенные винные лавки, которые в этот день запирались в шесть часов вечера, и увидев, что в них не распродано и половины заготовленных бутылей и бутылочек различной меры, он схватился за голову.

- Вот уж этого упущения никогда не прощу себе. И о чем только думают эти недоношенные чертенята? Нет, решительно ни на кого нельзя положиться, все надо делать самому.

Приезжий полюбопытствовал узнать причину его волнения.

- Но помилуйте, два дня подряд винные лавки будут закрыты, а они до сих пор не сделали достаточного запаса водки.

-  Кто они?

- Как - кто? Публика, конечно. Жители столицы. Воспользовались моей небрежностью и решили сделать экономию. Ну да, конечно, кому нужно ведро, купил полведра; кто обыкновенно истребляет четверть, ограничился парой бутылок. Ведь вы же должны понимать, коллега, что водка - наилучший помощник для чертей. И если они весь свой запас выпьют в первый день, то на второй, по причине отсутствия водки, им станут приходить в головы благочестивые мысли. Кроме того, без водки не будет ни драк, ни разбоев, ни убийств... И наконец, казне убыток; я - честный черт и, живя в Росийском государстве, считаю своим долгом заботиться о пользе государства. И, прежде всего, мы должны исправить это упущение.

И принялись исправлять. Вихрем врывались в квартиры, в подвалы и углы, и в каждом пункте петербургский черт проделывал одно и то же, но результаты были поразительны. Невидимо для людского глаза он приближался к самому уху хозяина  или хозяйки и шептал им о том, что в доме недостаточный  запас водки, не хватит, мол, для угощения друзей, и после этого шепота люди вдруг подымались с мест, забирали последние деньги и тороливо шли в винную лавку, а у кого не было денег, тот снимал с плеч одежду и тащил ее на толкучку, или звал к себе татарина, продающего халаты.
Деятельность во всем городе поднялась необыкновенная. Бедняки толпились у входа в  казенные винные лавки, а те, что побогаче, наполняли винные погреба и магазины, торопились, выхватывали из рук торговцев бутылки, толкали друг друга и ругались.

- Ну, ничего, - сказал петербургский черт, сняв шапку и вытирая полой поддевки выступивший на лбу пот, - недаром мы поработали. Видите, как подтянулся город. Все закупят, все заберут до последней бутылки пива... Ну, а теперь, коллега, пойдемте в какой-нибудь трактир и устроим там генеральную драку. Вы имеете понятие о финских ножах? Нет? Никогда не видали? Отлично действуют, нисколько не хуже кинжалов и сабель. Не угодно ли?

у черта на куличках

На улице уже давно стемнело, и всюду горели фонари, когда они вошли в огромную залу трактира с низким потолком, с грязными, промозглыми и запотевшими от сырости стенами. Множество маленьких столиков были уставлены водкой и скверными закусками, и вокруг сидели люди в извозчичьих кафтанах, в ситцевых рубахах, в выцветших и рваных пиджаках, в продранных сапогах, а то и вовсе без сапог. Воздух былъ пропитан отвратительным запахом затхлых щей и водки и оглашался шумным, крикливым говором. Но все сидели на своих местах, попивая водку и пиво, и закусывая.

Новые гости заняли единственный свободный столик, потребовали себе водки и закуски, причем петербургский черт сейчас же вперед заплатил деньги. Это было видимое. Но никто не видел того, как он вихрем пронесся между столами, шепнул одному слово, другому другое, а третьему третье, после чего у людей вдруг глаза начали наливаться кровью, щеки побагровели; они повскакивали с мест и стали бросать друг другу в лицо отборные ругательства. Никто даже не понимал, за что и почему. Выпитое вино ударило всем в головы, и люди взбесились. Крепкие слова летели с одного конца зала на другой, крики возрастали: кто-то схватил тарелку и бросил кому-то в лицо, другой сделал то же самое с бутылкой; все поднялись с мест, и началась свалка.

Приезжий черт огненными гдазами смотрел на эту изумительную работу своего петербургского товарища, и восхищение разливалось по его лицу. Да, вот это настоящее дьявольское искусство. Вот уже сверкают в воздухе лезвия ножей... одно, другое, третье.

- Так это и есть финские ножи? Какие они грубые, невзрачные, а как работают...

- Ай! Ой! Караул!.. Помираю!..

И льется кровь... Брр... Европейский черт даже отвернулся. Он совсем отвык от подобных зрелищ. В немецкой биргалке никогда не увидишь ничего подобного. Случается, что и немцы, накачавшись пива, повздорят между собой и пустят друг другу какое-нибудь „Erzdummkopf'", но этим дело и ограничится. Посуду бить они не станут уже потому, что за нее надо платить деньги, а о финских ножах не имеют понятия.

Чем кончилось дело, они не интересовались. Да и некогда было, потому что у петербургского черта еще впереди предстояла куча дел. Надо было организовать несколько партий хулиганов и устроить нападения на прохожих в различных местах города. С этой целью они носились из конца в конец, и опытный петербургский черт делал все это с такой быстротой, что приезжий едва успевал все как следует разглядеть. При этом петербургский черт и по пути не терял ни одной минуты даром. Вот идет по улице пара влюбленных, ветер дует изо всех сил, а она прижалась к нему и тихо, доверчиво воркует. Вдруг черт подлетает к мужчине и что-то шепчет ему на ухо; тот мертвенно бледнеет, смотрит на свою милую и начинает в самых отчаянных выражениях упрекать ее в измене. Женщина оскорблена, гневно бросает ему обидное слово, мужчина, вне себя, бросается к ней, сдавдивает ей горло - и вот она лежит на тротуаре бездыханная.

Два подвыпивших молодца переходят по льду через Неву, идут, обнявшись,   песни   горланят,  видно, что закадычные друзья. Но черт одного хватил кулаком в бок, тот заподозрил товарища, поднялась драка - и, смотришь, оба угодили в прорубь и скрылись подо льдом.

Разбои, ограбления, насилия - все это по мановению его пальца проделывалось мимоходом, он как-будто шутил и забавлялся. Иногда по пути попадались какие-то странные существа - уродливые, горбатые, безрукие, безносые; это были чертенята, принявшие различные человеческие формы, им доступные. Он делал им таинственные знаки, которые они понимали и устремлялись исполнять его приказания.

Но, восхищаясь его работой, приезжий черт не мог не выразить недоумения, когда он привел его в небольшой трактиришко на Васильевском острове, где и народу-то было немного, - и здесь, за столом, истребовал пива и предложил ему присесть. Через минуту сюда вошел человек в одежде кучера  трамвая. Петербургский черт начал возиться с ним так заботливо и старательно, как будто это была какая-нибудь важная персона.

У кучера, должно быть, была крепкая совесть, он сознавал свою ответственность, и потому, получив пятиминутный отдых, скромно выпил рюмку водки и торопливо закусывал куском какой-то соленой рыбы. А черт начал вертеться около него, шептал ему что-то, то в правое ухо, то в левое.

Кучер как видно, боролся с собой, вставал, брался за шапку, но, видимо, побежденный, сел и потребовал себе графинчик водки. Выпил его до дна и вышел из трактира, пошатываясь.

- Послушайте, коллега, что вам за охота так долго возиться с этим незначительным человечком?  -  спросил приезжий. -  Ведь вы так дорожите временем.

-  А вот погодите, коллега, все сейчас увидите. Последуем за ним.

Они вышли из трактира. В двадцати шагах стояли на рельсах два соединенных между собой трамвайных вагона. Они были уже битком набиты публикой, так что чертям еле удалось прицепиться к перрону. Вагоны сдвинулись и покатились вперед, достигли набережной, проехали мост через Неву и мчались по улицам.

Но вдруг послышался неистовый стук, все задрожало, зашаталось, затрещало, зазвенели стекла, люди слились в общую кучу, раздались нечеловеческие крики, ржание коней, свист городовых...

Вагон слетел с рельсов, а под ним трепетали раздавленные лошади и люди.

- Теперь вы поняли? - спросил петербургский черт своего товарища.

Тот кивнул головой, и они, оставив на улице собравшуюся уже тысячную толпу, помчались дальше.

- Ну, - сказал петербургский черт своему коллеге, - кажется, все наладилось как нельзя лучше.

у черта на куличках

Служба прекрасно организована. Я вижу, что мои чертенята недурно усвоили всю чертовскую науку. Можно быть совершенно уверенным, что в нескольких сотнях домов, за традиционным ужином сочельника, благочестивые и мирные граждане перессорятся и передерутся между собой, что произойдет неимоверное количество тайных измен мужей своим женам и жен своим мужьям, а уж что касается пьяных, то их, валяющихся на улице, столько подберут полицейские, что не хватит помещений в участках. Ну, а многие останутся неподобранными и замерзнут на улице. А завтра, но причине сегодняшнего пьянства, обыватели будут так долго спать и валяться в постелях, что когда раздастся благовест к обедне, некому будет молиться в церквях, и они будут пусты. И так как все это нам обеспечено, то мы можем теперь позволить себе маленькую забаву.

- Эй вы, чертенята! - крикнул он, сопроводив свое обращение свистом.

И в ту же минуту над их головами появилась целая стая ворон, в которых, для удобства, так как дело происходило на какой-то площади, превратились чертенята.

- Ровно в полночь сегодня все будьте на торговой площади. Там и узнаете, что надо делать.

Стая ворон огласила воздух радостными криками и исчезла, а адские коллеги двинулись по направлению к огромному рынку, где стоял целый ряд зданий, в которых происходила торговля всевозможными товарами. Лавки уже были закрыты и заперты тяжелыми засовами, на которых висели солидные замки. Они сквозь дверные щели забрались внутрь зданий и начали усердно подбрасывать во все углы сухие древесные стружки, затыкать внутрь стен бумагу, а сами стены и потолки обливать керосином.

- А знаете, коллега, - сказал приезжий, - у вас тут превесело. Право. Несмотря на этот дурацкий холод, я не прочь был бы на некоторое время поменяться с вами местами. По крайней мере, есть работа, и ты чувствуешь себя настоящим чертом. А то, знаете, там, на этом графском положении, я уже начал жиреть. Вы, должно быть, заметили с

Категория: статьи | Просмотров: 956 | Добавил: Тори | Рейтинг: 0.0/0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Copyright MyCorp © 2017