Суббота, 24.06.2017, 17:30
всякая чертовщина
Главная Регистрация Вход
Приветствую Вас, Гость · RSS
Меню сайта
Форма входа
Категории раздела
разминка
из блокнота
статьи
сказки про чертей
стихи про чертей
чертыхалка
анекдоты с чертями
видео
черти на картинках
частушки про чертей
приснились черти(???)
разное
сценарии праздников
Поиск
случайно

В гостях у чёрта


Вл.Высоцкий-Про чёрта


допился до чёртиков


песенка чертей


Сказка про баню, про чертей и солдата Ваню


чёрт и ведьма


черти на трассе


Я видел сквозь рюмку не только чертей

...
чёртики
Вл.Высоцкий-Про чёрта
портной в аду
чёртики в глазах
Из м/ф месть кота Леопольда
гайдар и черти
разговор с чёртом(Глазков)
сказка про чертенят
Чертенята (Мира Алламова)
Чёртова пляска
Наш опрос
сколько раз в сутки Вы произносите слово Чёрт
Всего ответов: 98
Статистика

Онлайн всего: 1
Гостей: 1
Пользователей: 0






 
Главная » 2011 » Декабрь » 28 » банный чёрт
16:38
банный чёрт

 
     В самый наш коренной русский быт всегда входила баня. Особенно в провинции.  
     В столицах давно понастроили квартир с ваннами, душами и всякими европейскими фокусами, а в глухой провинции до последнего времени, то есть до революции, существовала еще старинная банька, с раздевальной, с мыльной, с парильней, с полками, шайками и вениками, как при Владимире Мономахе, не новее и не моднее. 
     Опять-таки сделаю оговорку, что в больших городах бани были на богатый купеческий вкус, народные, с отдельными номерами, с диванами, с люстрами, в

аннами и парикмахером. Речь идет не о них. А вот довелось мне в глухих деревушках видеть так называемые «черные бани», так о них даже вспомнить страшно. 
     Черная баня — крошечная из бревен избушка без окон. Посреди избушки котел. Он в печку не вмазан, а греют воду особым доисторическим способом: накаливают камни и бросают в воду, пока пар не пойдет. На земляном полу избушки навалена солома. На нее садятся да и моются. Совсем уж дикое заведение. 
     

Но самая обыкновенная «казенная банька» водилась в маленьких городишках у небогатых купцов, либо у мещан. Стояла она где-нибудь в огороде, вся заросшая кустами черной смородины или малинника, — к ней и не подберешься сбоку. 
     Окошечки всегда из битого стекла и всегда кривые — видно, так и строились из осколков и непременно кривые. Поэтому дуло из них, как из трубы. 
     Идти в такую баню надо было по тропинке мимо душистого укропа, мимо кудрявой морковной зелени и шершавых разлапистых огуречных листьев, показывающих снаружи невинные желтые цветочки и ревниво прячущих здоровенные огурцы. 
     Зимой шли в баньку в валенках по узкой меже, как по траншее, выбитой в скрипучих плотных сугробах. 
     Баня считалась местом «нечистым». В бане икону вешать не полагалось, поэтому и было так жутковато. Никому и в голову не пришло бы пойти вдруг в баню одному. Таких случаев-то, вероятно, и не бывало. К мытью у людей благочестивых отношение со средних веков ведется порицательное. Греховное это дело о своей плоти заботиться! В католических монастырях, занимающихся воспитанием детей, до сих пор девочкам запрещают снимать рубашки, когда они моются. И на Руси были монахи, дававшие обет никогда не мыться. 
     Поэтому, вероятно, в бане и не полагалось вешать икону. 
     Ну, а раз помещение такое неблагословленное, так от него всего можно ждать. Там скорее всего «чудит». 
     Девушки на святках бегали к бане под окно слушать, а особо отчаянные ходили в баню ночью в зеркало смотреть. Поставят зеркало на столик, либо на полку, и зажгут перед ним две свечки. А другое зеркальце к груди прижмут, так чтобы в нем обе свечи отражались. И зажжется тогда целая аллея, огненный коридор, длинный без конца. Вот по этому коридору и придет та судьба, которая девушку на этот год ждет. Раздеться, конечно, надо догола и крест непременно снять. 
     Гаданье это считается очень страшным. Иногда вместо судьбы, либо суженого-ряженого, пойдет на гадальщицу по огненному коридору такая поганая нечисть, от которой и не зачураешься. Бросает гадальщица зеркало на пол и бежит вон из бани. Но нечисть ее в двери не выпускает и душит. Так по крайней мере рассказывали люди знающие. 
     Оборотни часто около бани шатаются. Заметит кто-нибудь, человек храбрый и бывалый, ночью около дома какую-нибудь совершенно незнакомую кошку или собаку — сидит, морду к луне вытянула, — а если приглядеться внимательно, то и увидишь, что тени она не бросает. Нет у нее тени. И вот, как увидит бывалый человек, что тени от кошки-собаки нет, возьмет, конечно, камушек, перекрестит, да и запустит им в нечисть. Та с места сорвется и обязательно через огород, да к бане, а там и сгинет. Самое это для них спасенное место. 
     Рассказывал как-то старичок сторож, будто караулил он ночью сад. Яблоки тогда поспели, ну и надо было стеречь от мальчишек. И вот слышит он, в огороде около бани шорох и такое что-то странное, будто кто охает. Он еще подумал: 
     «Видно, кто лез яблоки красть, да с забора свалился, вот и кряхтит». 
     Взял хворостину, да тихонько к огороду пробрался и смотрит. 
     Месяц в ту ночь полный был, прямо из-за бани вылез и светит на огород. И видит старик — движется что-то, сразу-то и не понять было что. А потом пригляделся, так чуть от страха не заорал: бежит по огороду поросенок, да не просто бежит, а будто по воздуху, только низко, над самыми грядками. И сидит на нем голая баба, дородная, белая. Сидит верхом, за ушки поросячьи держится, а поросенок трясется, по воздуху копытцами перебирает и похрюкивает. 
      — Ох! Ох! Ох! 
     И странно, что так низко летит — уж либо поднимись, либо беги по земле, а он ни то ни се. Баба на нем трясется, ноги полные, белые, по укропу задевают — щекотно поди! А поросеночек маленький, только голова торчит да сзади хвостик винтиком — так на него баба насела! 
      — Ох! Ох! Ох! 
     Завернули за баньку — и след простыл. 
      — Что же ты дальше-то не подсмотрел? — спрашивали деда. — Тебе бы за баньку-то забежать! 
      — Ну, милые мои, ночью-то да около бани шататься — это вы себе другого дурака поищите, который покруче. Из бани-то, знаете, кто выглянуть может? Ага! То-то и оно! 
     Баня место нечистое, что там ни говори. 
     Задумает человек повеситься — куда идет? Либо на чердак, либо в баню. Такое темное дело, как самоубийство, в обычной жилой комнате как-то не очень ладно и складывается. А залез в пустую баню, там и «помощник» найдется. 
     Потом люди долго удивляются — как, мол, это он так ухитрился за балку веревку зацепить, да эдак одному и не наладить ни за что. Тут уж, говорят, видно, помогал кто. 
     Конечно, помогал. А кто? 
     Помогал банный черт. 
     Банный черт злющий, самый зловредный из всей домашней нежити. Никогда он себя в чем-нибудь добром или веселом не показывал. Только вредил. 
     Полезет человек на полок париться, ну, значит, допарится до точки, когда ему скорее холодной водой надо голову облить, а банный черт нарочно шайки перепутает да и подсунет ему таз с кипятком. Запарившийся человек разбирает, конечно, плохо, черпнет, лишь бы облиться, а то в ушах звон и кровь в виски бухает. Хватит кувшином холодной воды — ясно помнит, что холодная стояла по левую руку — да и ухнет себе кипятку на темя! 
     Сколько раз так бывало. 
     Или еще любит банный черт пустить солидного человека кубарем с верхнего полка — трахтарарах да на пол. 
      — Запарился! — говорят. 
     Пусть запарился — это само собой, но можно при этом и тихо лежать. Даже были такие, которые запарившись, так на полке и Богу душу отдавали, однако же кубарем не валились. 
     И еще любит банный черт сквозняки делать. 
     Только что люди пару напустили, разомлели, разварились, а он возьмет да двери и откроет. Сначала никто и не поймет, в чем дело — чувствуют, что холодом прохватывает, а в пару-то в этом и не разберешь. 
     Но самое темное дело банного черта — это угар. Закроет заслонку, и как он это ухитряется у всех на глазах — прямо понять невозможно. Спохватятся, да уж поздно. Выволакивают друг друга за ноги на снег. 
      — Кто заслонку закрыл? 
      — Кто людей погубил? 
     Виноватого искать глупо. Никто себе не враг, никто на свою голову угара разводить не станет. И спрашивать нечего — кто да кто! И так известно — банный черт. 
     Вот об этом самом банном черте довелось мне слышать презанятную историю, которую сейчас вам и расскажу. 
     Историю про банного черта рассказала нам Александра Тихоновна, жительствующая в Париже, на улице Ришелье. Услышать на улице пышного кардинала рассказ про банного черта — штука довольно удивительная и, наверное, не всякому доведется. 
     Началось дело с того, что младший сын Александры Тихоновны засунул куда-то свой шарф и никак не мог найти. 
      — Да ты бы, Тишенька, завязал черту хвост, шарф бы и нашелся. 
      — Как вам, мамаша, не стыдно, — ответил Тишенька, — в такую ерунду верить! 
      — Дедушка твой тоже ни во что не верил, — наставительно сказала Александра Тихоновна, — а пришлось с банным чертом встретиться, так небось поверил. 
     Тут слово за слово и рассказала она нам всю историю. 
      
     * * * 
      
     Жили мы в Олонецкой губернии. Папаша лесным делом занимался. Семья была большая, пять человек, мал мала меньше. 
     Жили хорошо, по старинке. 
     Папаша был уже в летах солидных, женился на мамаше вдовцом. 
     Мамаша была очень тихая и по нынешним временам совсем бы ей пропасть. Затуркали бы. Ну, а тогда вообще жизнь была спокойная, особенно в нашей глуши. Улицы немощеные, кроме самой главной, деревянные панели. Садик у нас, конечно, свой был, огород, все как полагается, куры свои, коровы, лошади. Как в усадьбе жили. Всего, конечно, понемножку, но все с достатком. 
     Мамаша круглой сиротой росла, так что в доме у нас никакой бабушки не было, а руководила и верховодила старая нянюшка, которая мамашу вырастила. Она, значит, и нас нянчила и по дому смотрела. Помню ее хорошо. Маленькая была, скрюченная, сморщенная и всякие мудрые штуки понимала — как от сглазу лечить, как от порчи, как песьяк зааминивать. Теперь, конечно, кто же это знает, — а ведь очень помогало. Это значит, руку надо в кулак сжать тому, который зааминивает, и большим пальцем над больным глазом — песьяк это ведь ячмень — мелкие крестики ставить и приговаривать: 
      
     Вот тебе кукиш, 
     Что увидишь, то и купишь. 
     Купи себе топорок, 
     Руби его поперек, 
     Аминь, аминь, аминь. 
      
     И поплевать через левое плечо. 
     Вот так, бывало, зааминит нянька, а на другой день ячмень как рукой снимет. 
     И все болезни нянька лечила и все такими простыми средствами, где керосином, где творогом, где полынным листом. Попал как-то к нам в дом доктор — не лечить, конечно, а к папаше корову торговать — так очень на нашу нянюшку удивлялся. «Эта, говорит, старуха, я думаю, немало народу на тот свет отправила». Ну, да ведь доктора, известное дело, старушечью практику признавать не любят, потому что это им подрыв. 
     Да, всякие замечательные штуки нянька понимала, а вот зато простые дела, от старости, что ли, совсем плохо соображала. 
     Раз, помню, приходит она к мамаше и говорит: 
      — Скажи ты мне, Анюшка, какие такие мнуки бывают. 
     Та сначала даже не поняла, чего старухе нужно. 
      — А вот, — говорит старуха, — сидит там на кухне баба с нашей деревни и говорит, что ко мне мои мнуки собираются. Так вот, что-то я забыла, какие такие мнуки бывают. 
     Ну тут мамаша и поняла и объяснила, что это значит нянькиной дочки дети, внуки. Потом вскоре и приехала внучка Ганька, толстомордая такая и на носу отметина. Рассказывали, что когда была она маленькая, понесла ее мать в баню, сама пошла париться, а ее в предбаннике оставила. А как пришла за ней — смотрит, а у нее нос до кости прокушен. Потом стали говорить, что верно крыса погрызла, ну да как-то скоро поняли, что это банный черт ее укусил. Так и кличка у нее в деревне осталась: «Ганька, чертова закуска», банный черт, значит, Ганькой закусывал. Но в общем девка ничего была, гладкая. 
     Нянька сначала очень строго ее держала, гонялась за ней по всему дому со скалкой. Все, значит, боялась, что ее заподозрят в протекции. 
     «Ишь, — скажут, — на нас из-за пустяков ябедничает, а свою так покрывает». 
     Ганьку эту оставила мамаша у нас няньке в помощницы. 
     Так вот, жили мы, значит, по старинке, всем домом вместе говели, летом на богомолье ездили, по субботам в баню ходили, тоже всей семьей. Там у нас это так вообще водилось. 
     Банька была у нас маленькая, но чистенькая. Бывало, натопит ее сторож со складов — очень хорошо дело понимал, — поддаст пару на каменку мятным квасом. Венички у нас бывали душистые, резали их с толком до Троицына дня, тогда они лист до самой весны не теряют и дух березовый, как распарят их, — словно живой с дерева. 
     Папаша сильно париться не любил, предпочитал легкий дух. Так вот, значит, приходил папаша пораньше, раздевался и лез на верхний полок. А потом являлись и мы с мамашей и устраивались внизу. И нянюшка с нами. Нянюшка в рубашке ворчит, моет, банного черта ругает. И действительно, оттого ли, что на старую голову пар плохо действует или, правда, черт ее не любил, но вечно с ней в бане истории. То Маничку прямо в валенках в шайку с теплой водой посадила, то Мишеньку вместо моченого яблока мылом накормила. Слышит мамаша — орет Мишенька и пена у него изо рта бьет. Испугалась, чуть не сомлела. Думала — у ребенка падучая. 
     Нянька ворчит, что она не виновата, что она Мишеньке четвертушечку яблока дала, вот тут, мол, из мисочки вынула, а это банный черт мыло подсунул. 
     Папаша, однако, в черта не верил и ругал старуху с верхнего полка самыми гремучими словами. 
     Мамаше, конечно, очень неприятно было и что в черта не верят и что старуху ругают. 
     Потом папаша говорит — надо Ганьку с собой в баню брать, а то старая ведьма всех ребят перекалечит. 
     Ну, что ж. Нянька даже обрадовалась. Что сама накутерьмит — все на девку сваливала, даже и черта забыла. 
     Вот так, долго ли — коротко ли, только как-то пришли мы из бани, стали младшеньких спать укладывать, глянь, а на Маничке креста и нету. Забыли, значит, крестик в предбаннике. 
     Ну, нянька, конечно, на Ганьку, Ганька на черта, все друг на друга валят, однако нельзя же ребенка без креста спать укладывать. Посылают Ганьку в баню. Та, конечно, в слезы. Одна ночью в эдакое место, ведь это живому не вернуться. 
      — Дура! — говорит нянька, — иди с молитвой, кто тебя, дуру, тронет. Я бы сама пошла, да хозяйка не велит. 
     Ну, и побежала Ганька. 
     Побежала, а тут мамаша спохватилась: 
      — А папаша-то где? Ведь тут сейчас был? 
      — Был. 
      — Куда ж он девался? 
     Покричали папашу. Куда же он после бани пошел, когда чай пить надо? После бани у нас всегда чаепитие было торжественное: с медом, с вареньем, с изюмом, с баранками. 
     Ну, однако, папаша скоро явился. 
      — Я, — говорит, — только на крылечко вышел, снежком голову потер. 
     Голову-то он потер, а над бровью шишка и нос расцарапан. 
     Испугалась мамаша. 
      — Что же это такое! Видно, в бане тебя садануло, и как же ты не заметил! 
     А нянька кричит: 
      — Банный черт саданул. Узнаю его хватку. 
     Мы ждали, что папаша на няньку цыкнет, а он вдруг покорно так: 
      — Видно, ваша правда. Видно, черт саданул, а то как же иначе-то понимать? 
     А тут, слышим, в кухне Ганька ревет. Что за притча? 
     Бежим в кухню. 
     Сидит Ганька на кухаркином сундуке, ревет белугой. 
      — А вя... вя... вя... Старый черт щиплется... 
     Тут нянька, конечно, воды в рот набрала и прыснула на Ганьку. Та взвизгнула, глаза выпучила и замолчала. 
     Крестика-то она так и не нашла. Потом уж утром приказчик принес. Ну, а больше от нее ничего и не добились. Пока ревела, черта поминала, а потом, как успокоилась, то ничего и рассказать не захотела. А папаша говорит: 
      — Вы девку не бередите, оставьте ее в покое, она так скорее отойдет. 
     А мамаша отчасти довольна: 
      — Теперь, говорит, небось поверил? 
      — В кого? 
      — Да в банного черта. 
     Ну, папаше, конечно, неприятно было сознаваться, что мамашина правда вышла. Так смущенно что-то пробормотал, что, мол, очевидно, бывает всякое, человеческому разуму необъяснимое. 
     И как-то он с того вечера притих и очень к мамаше ласков стал. 
     А Ганька, как ее черт потрепал, совсем чего-то будто рехнулась. Обнаглела, раздобрела, орет песни на весь дом. 
      
     Уж как, маменька, я Яшку люблю! 
     Кашемиру на рубашку куплю! 
      
     Или еще: 
      
     Ехал милый по полю на белой лошади 
     Кричал он: милая изюминка, 
     Стоснул я по тебе! 
      
     Орет, глаза соловые, морда так и лоснится и все что-то жует, из кармана достает. Уж мамаша думала — не таскает ли она пряники из кладовки. Да нет, посмотрели, цело. 
     Нянька ругает: 
      — Ганька, стерва, осатанела ты, что ли! 
     А она подбоченилась, боками закрутила: 
      — Кому Ганька, кому стерва, а вам всем Агафья Петровна! 
     Так прямо все так и ахнули. 
     Мамаша папаше доложила, что, мол, гнать ее, али как. А папаша хоть бы что. 
      — Бедная девушка, раз ее банный черт напугал, так мы ее беречь должны и жалеть, а не из дому гнать. 
     Ну, мамаше, конечно, приятно было, что папаша так насчет банного черта твердо понимать стал. Она ему и не перечила. 
     Стали у Ганьки ленты появляться, ботинки на пуговках. Что такое? Откуда? А папаша не советует допытываться. 
      — Ты, — говорит, — душа моя. Анюшка, сама знаешь, что есть в природе много необъяснимого. 
     А вскорости после этого разговора собрала Ганька свое барахло. 
      — Уезжаю, — говорит. 
     Заревела, бухнула мамаше в ноги, ничего больше не сказала и уехала. 
     Ну, вернулась, значит, в деревню, и кончено. Никто и не жалел — уж очень какая-то неладная была, да еще с отметиной. Действительно, «чертова закуска». 
     А через полгода узнаем (наш же лесной объездчик с дальней заготовки и рассказал), будто на Ванозере, где и папаши сплавы, открылся постоялый двор и будто хозяйкой там Агафья Петровна Ерохина. 
      — Да ведь это никак наша Ганька, — ахнула мамаша. — Ерохины-то нянькино племя. На носу отметина есть? 
      — Есть. Говорят, медведь ее драл. 
      — Знаем мы медведя. Банный черт! 
     Няньку позвали, не она ли деньги Ганьке ссудила. Нянька открещивается — отродясь у нее капиталу не было, чтоб еще постоялые дворы открывать. 
      — Ишь, «чертова закуска», ловко как повернула! Не иначе как банный черт помог! 
     Вернулся папаша — он лесные дачи объезжал — рассказала ему мамаша. Он прямо глаза выпучил. 
      — Да как же ты не знаешь? — удивилась мамаша. — Ведь она же у твоего сплава живет и избу, говорят, новую срубила. 
     А папаша так ничего и не понимает. 
      — Это, говорит, все Михайле объездчику спьяна помстилось. Давно пора его, пьяницу, выгнать. 
     Потом видит, что мамаша совсем перепугалась, и говорит ей: 
      — Ты, Анюшка, женщина умная, сама понимаешь, что раз черт захочет, так всякому глаза отведет. Может, там и есть постоялый двор, да мне его видеть не дадено. Я тебе давно говорил, что в природе всякие штуки водятся, куда человеческому разуму проникать не полагается. Ну, и не проникай. Ученые и то не советуют. Начнешь, говорят, в эту природу проникать, так только на скандал нарвешься. 
     Ну мамаша и успокоилась. 
     Так вот, какие дела водились у нас, — закончила рассказчица. — Теперь в какого-нибудь банного черта и поверить трудно. А вот ведь папаша сначала тоже какой насмешник был, а потом, однако, присмирел. И даже нам, детям, запретил про «чертову закуску» вспоминать. Совсем человек сдался! 


http://ocr.krossw.ru/html/teffi/teffi-chert-ls_1.htm

Категория: статьи | Просмотров: 968 | Добавил: Тори | Рейтинг: 0.0/0
Добавлять комментарии могут только зарегистрированные пользователи.
[ Регистрация | Вход ]
Copyright MyCorp © 2017